Опаздывать на встречу с известной писательницей — дурной тон. А произошло именно так. Впрочем, все упростил телефонный звонок, потому что выяснилось, что писательница тоже заблудилась. Без всякого пафоса Юлия Верба просто села в первом встречном кафе, скинула геолокацию и спокойно ждала. Так, будто это очередная встреча старых знакомых.
Интервью с самого начала пошло не по плану. Заготовленный список умных вопросов так и остался в заметках, потому что каждый ответ Юлии рождал новую тему для разговора. Она говорит так же, как пишет: легко, образно, с юмором и очень внимательно к людям.
Юлия Верба совсем не похожа на человека, которого «носит» над землей собственная известность. Ее легко представить в магазине возле дома, во дворе старой Одессы или на остановке маршрутки. Возможно, именно поэтому ее тексты так цепляют: Юлия пишет о людях рядом — немного чудаковатых, немного уставших, смешных, живых. О тех, кто решает бытовые хлопоты, ссорится, влюбляется, выживает. Но делает это с юмором и большой человечностью. И пишет с редкой сочувственностью.
Для справки: Юлия Верба — продавщица слов, копирайтер, писательница, специалист по бренд-стратегиям. Автор рассказов и романа «Одесская сага» в четырех книгах, а также литературного бестселлера «Молдавское потомство». Писательница родилась в Одессе, окончила Морской университет по специальности «Портостроение», работала на телевидении, радио, в рекламе, ночных клубах и политических партиях, сегодня коллекционирует не профессии — впечатления.
Именно поэтому, если бы через несколько лет она пригласила к себе домой, там царил бы творческий хаос — винтажные вещи вперемешку с современными гаджетами, как сама Одесса. А на кухне пахло бы травяным чаем, который Юлия собрала бы собственноручно, увлекшись таким неожиданным хобби. Наверное, быстро бы охладела к сбору, но в этот короткий момент успела бы заварить ароматное зелье.
Единственное, к чему Юлия Верба никогда не теряет интереса — впечатления. Она коллекционирует их, выдерживает, как чай, а затем подает читателю — теплыми, горьковатыми, смешными и очень настоящими.
О книгах без вдохновения и текстах «глотками»
Вчера муж купил рассаду и спрашивает: «Можно уже сажать перцы?». А я смотрю на эти листочки и говорю: «А где тут перцы?». Он отвечает: «Ты что, смеешься?» Слушай, говорю, в супермаркете они всегда без листьев продаются, откуда я знаю. Так и живем. Все, что я знаю о садоводстве, — очень приблизительно. Но это тоже смешно и интересно.
Теперь хожу с телефоном по «поместью» и спрашиваю у искусственного интеллекта — что это и кто его ест? Мне сейчас очень хочется нового периода жизни. Это смешно, но интересно.
У меня никогда не было перехода от журналистики к книгам. Потому что книги тоже были «потому что надо». Я больше рекламщица и креативщица, чем журналистка. Вся моя жизнь — это заказ. И «Одесская сага» тоже была заказом, просто более масштабным. Это был контракт и запрос: «Напиши книгу».
До этого я писала колонки — красивые, сложные, немного «вымученные». И как-то мне сказали: «Все так выпендриваются. Напиши что-нибудь живое и смешное». Это тоже был заказ. Я начала писать — и оно пошло.
Когда ты много лет работаешь в рекламе, у тебя уже нет истории про «есть вдохновение — нет вдохновения». Ты просто садишься и работаешь. С опытом ты уже не можешь написать совсем плохо. Это может быть не гениально, но это будет хороший, работающий текст.
Хотя один роман я все-таки написала именно «по вдохновению». Это был мистический триллер, который я писала в США. Его никто не заказывал и не ждал. Я просто писала то, что мне самой было интересно. И написала его за полгода.
Писать смешно тоже можно научиться. Есть очень простые алгоритмы. Нас смешит любое несоответствие. Когда ребенок говорит как взрослый — это смешно. Когда взрослый ведет себя как ребенок — тоже. Любое несоответствие вызывает реакцию. Это можно разложить на формулы.
А современный текст должен работать, как сериал. Клиффхэнгеры, крючки внимания, динамика, ритм. «Сядь, нам нужно поговорить» — и все, человек уже напрягся. Тексты сейчас нужно подавать кусочками. Больше воздуха между абзацами, более короткие блоки, сильные подзаголовки. Человек не хочет сразу «полную чашку». Он читает глотками.
Юлина Одесса
Одесса у меня теплая не потому, что я ее специально приукрашиваю. Это просто фокус внимания. Как влюбленный человек смотрит на того, кого любит: все кажется прекрасным. То же самое и с Одессой. Если смотреть на нее влюбленными глазами — вы увидите эту красоту. Она там есть.
Одесский говор, кстати, никуда не исчез окончательно. Да, язык меняется, город меняется, но остается образ мышления. Это особое чувство юмора, вопрос в ответ на вопрос, странные реплики и интонации. Иногда ловишь себя на том, что сам говоришь как персонаж анекдота.
Одесситы, кстати, не очень любили сериал «Ликвидация», потому что это была такая туристическая версия Одессы. Немного сувенирная. Но при этом что-то очень узнаваемое там все равно было — этот ритм, этот способ общения, эта внутренняя ирония.
Право не нравиться всем
Очень спокойно отношусь к критике, потому что у меня крайне мало авторитетов, чье мнение на меня действительно влияет. Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Если бы кто-то из этих людей мне сказал: «Боже, что за дерьмо ты написала?», я бы действительно сильно переживала. Большинства из них уже нет в живых. Ну, например, это могли бы быть мои родители. А если говорить о тех, чье мнение для меня важнее всего, то это два моих великих учителя.
Один из них, Ким Каневский, одесский тележурналист. Он вообще начал учить меня еще в 2000 году, когда я только-только пришла на Одесское телевидение. Я тогда была абсолютно бесстрашным человеком, писала такие ужасные вещи... Боже, сейчас так стыдно вспоминать! А он меня постоянно гонял и спрашивал, откуда я набралась этих штампов из советских газет 70-х годов. Говорил: «Что это такое? Боже, какой позор!». Заставлял читать разнообразную классику. Однажды увидел меня с каким-то бульварным детективом и чуть ли не побил по голове. Кричал: «Нельзя такое читать, если хочешь быть журналистом!»
У него была такая фраза: «Это все равно, что служебную овчарку окунуть носом в канистру с керосином. У нее отбится обоняние и чутье, и она больше не будет понимать, что является нормальным». Он повторял: «Сначала прочитай всю классику, чтобы у тебя появился иммунитет, а после этого уже сможешь читать что угодно. А сейчас я тебе запрещаю!»
А второй человек — это Михаил Михайлович Гринченко, киевлянин, известный психолог. Он участвовал в качестве эксперта-психолога в большом количестве различных телешоу. До войны он работал в сценарной школе на Film.ua — не знаю, где он сейчас. Он когда-то был руководителем нашего рекламного агентства «Победа». Именно он научил, как доносить мысль, как проецировать то, что у тебя в голове, на бумагу, и как это потом видит зритель или читатель.
Мнение этих двух людей для меня чрезвычайно влиятельно. А остальные... Сначала покажите мне, что вы сами написали.
О книгах, страхе писать и текстах без живого человека
Я читаю и украинских, и западных авторов. Люблю Любка Дереша. Мне вообще нравится литература, которая цепляет. Не обязательно «приятная». Если книга вызывает сильные эмоции, если после нее ты еще несколько дней ходишь и думаешь — это хорошая литература.
Иногда спрашивают: зачем писать о мрачном и страшном, если этого и так хватает в жизни? Но если об этом не говорить — оно никуда не исчезнет. Это как вытащить страх из-под кровати на свет. Смотреть неприятно, но иначе ты его не победишь.
Я могу работать почти в любых условиях. Я мама многодетной семьи, поэтому фоновый шум для меня — это нормально. Если дома кто-то грохочет, слушает музыку или просто ходит — значит, все хорошо. Единственное, что меня действительно отвлекает, — музыка со словами, которые я понимаю.
Люди, которые хотят писать, чаще всего боятся даже не самого текста. Они думают: «Кому это нужно?». Но пока ты не напишешь — ты этого не узнаешь. И не нужно сразу садиться за большой роман. Начните с коротких текстов. Соцсети сейчас — отличный тест. Если текст цепляет людей, они это покажут.
Мой писательский путь тоже начался с соцсетей. Люди читали, репостили, а потом сказали: «Издайте это наконец книгой, чтобы мы не искали отдельные посты». И первый тираж разошелся за три дня.
Кстати, негативные комментарии меня почти не задевают. Если это просто чужое мнение — нормально. Но когда человек приходит поучать меня, как мне жить и писать, — я просто блокирую. Это как если кто-то придет к тебе домой и наделает гадость посреди комнаты. Ты же не будешь это хранить.
Я веду курсы по писательскому мастерству и вижу одну общую проблему: большинство людей очень умны в своей сфере, но не умеют говорить просто. Нас учили писать сложно — длинными предложениями, пафосно. А сейчас ты соревнуешься за внимание с котиками и релсами. Надо писать коротко, ярко и живо.
И, честно говоря, тексты искусственного интеллекта уже очень заметны. Они красивые, правильные, но абсолютно без живого человека внутри.
О людях, прототипах и потребности побыть наедине
У меня нет страха, что когда-нибудь закончатся темы. Пока тебе интересны люди — темы не закончатся никогда. Вокруг нас ходят целые вселенные со своими историями, болями, любовью, странными привычками. Это неисчерпаемо.
Можно просто попросить человека вспомнить любимую игру детства — и уже пойдет история, воспоминания, эмоции. И это будет интересно читать.
В «Молдавском роде» почти все персонажи — реальные люди из моего детства. Я даже боялась после выхода книги заходить в свой старый двор. Думала, меня там изобьют. Но все наоборот радовались: «О, это же обо мне написали!».
Я интроверт. Мне очень хорошо в одиночестве, где-нибудь в саду, где никого нет. Но я люблю настоящее общение. После хороших разговоров ты выходишь наполненный — новыми историями, мыслями, ощущениями. А потом хочется вернуться к себе и все это «переварить». Или сразу сесть и писать, пока это еще свежо.
О переезде в Киев, старых городах и море зимой
За последние полгода у меня были очень крутые повороты. Мы из Нью-Йорка, где прожили четыре года, вернулись в Одессу — и решили остаться в Украине.
В Киеве у моего мужа есть дом. Мы уже семь лет вместе, но все это время я тянула его в Одессу. А потом мы приехали сюда. Он говорит: «Дом, сад. Ты же всегда хотела сад». И я поняла: действительно, все уже есть. Можно начинать новый этап.
Поэтому буквально три дня назад я переехала из Одессы в Киев. Сейчас знакомлюсь с пространством, договариваюсь, чтобы город дал мне энергетическую прописку. Хочется, чтобы Киев принял меня — как невестку в семью. Я никогда не думала, что когда-нибудь уеду из Одессы. Но жизнь интересна.
Киев очень разный. И очень большой. У меня уже была попытка жить здесь — полжизни назад. Мне было 25, сейчас 52. Я работала арт-директором клуба «Голливуд», который теперь стал Freedom. Почти год жила в Киеве.
Тогда мне было тяжело. Не хватало моря. Я почти не вылезала из Подола, потому что он напоминал мне Одессу: старые дома, винтаж, немного хаоса, немного роскоши — все смешано.
Я очень не люблю новостройки. Даже в Нью-Йорке никогда бы не жила на Манхэттене, хотя там сумасшедшая энергетика. Но эти стеклянные коробки — не мое.
Мы как-то были в панорамной квартире с видом на город. Все восхищались: «Боже, какая красота». А я смотрела на эти окна в окна, на металл и бетон и думала: нет, никогда.
Киев для меня очень древний и очень мощный. Как будто под всем этим городом лежит что-то огромное и живое. Мы здесь со своими домами и делами, как мелкие существа на поверхности, а под этим есть какая-то колоссальная сила.
Меня, конечно, тянет в старый центр. Не потому, что он похож на Одессу, они разные, как мужчина и женщина. Киев очень импозантный. Умный. Приветливый, но близко не подпускает. Как старая интеллигенция, с которой ужасно интересно разговаривать.
По Одессе я больше всего буду скучать по морю. Хотя рядом теперь Днепр — тоже вода. Мы, кстати, не любили ходить на море летом. Ходили зимой или весной, когда нет туристов. Я не очень понимаю загар. Для меня море — это сидеть на берегу и смотреть.
А если выбирать между морем и горами — то лес. Просто лес. Карпаты, кстати, я так и не видела. Надо уже закрыть этот гештальт. Не тянуло никогда, честно говоря. А вот лес люблю очень.
О мечтах, «нормальной профессии» и жизни с магнитами
Я не очень умею мечтать. Мне кажется, за последние годы просто поняла: чего угодно можно достичь, если вкладывать в это силы. Само собой ничего не происходит.
Все, что я ставила себе целью — не абстрактное «было бы хорошо», а что-то конкретное — я так или иначе реализовывала.
В детстве я мечтала быть писательницей и журналисткой. Но родители говорили: «Это не профессия. Надо иметь нормальную специальность». Поэтому я окончила Морской университет по специальности «Портостроение», училась в аспирантуре, занималась темой волновых электростанций.
Но писать хотела всю жизнь. В конце концов начала и пишу до сих пор. Еще когда-то мечтала пожить в другой стране — не как туристка, а просто жить. Ну, домечталась, как говорится. Поехала, прожила, выжила и вернулась с магнитами.
Об эмиграции, социальной смерти и гибкости
Потому что любая миграция, а особенно миграция беженцев — это не история о том, как ты спокойно собрался, упаковал контейнер вещей и поехал туда, куда мечтал. У меня никогда не было мечты жить в другой стране.
Я очень хорошо знала историю и географическое положение Одессы. Когда враг стоял под Николаевом, я четко понимала: один день удачного штурма — и Одесса снова окажется в оккупации, как уже бывало в истории. В то время происходило много всего. Мы тогда как раз сняли «Факел Молдаванки» — юмористический проект в поддержку народа и ВСУ. Мне лично угрозы не поступали, но нашим девочкам писали: «Вы же понимаете, что будете первыми висеть на ветках, когда мы зайдем в город?»
Я испугалась. Даже не столько за себя, сколько из-за осознания: если начнутся такие зверства, как повсюду, я просто физически не смогу спасти своих детей. Поэтому мы собрались и уехали — просто чтобы вывезти детей в безопасное место.
Это было невероятно тяжело. Несмотря на то, что беженцам не очень нравится эта формулировка, первый год там — это то, что называется «социальной смертью». Когда ты оказываешься в другой стране, где тебя никто не знает и звать тебя нечем, тебе не с кем поговорить и у тебя нет ничего. Все твои достижения, дипломы и награды не стоят вообще ничего, просто ноль. Все, что ты можешь — идти работать кассиром, уборщицей или сиделкой.
И вопрос здесь не в гордости или позе. Вопрос в том, что ты набит полезными знаниями и навыками, а это не просто никому не нужно — это полностью отвергается. Тебя вроде бы и считают человеком, но твои знания обесценивают. Разве на другом конце света законы физики или химии какие-то другие? Нет, но это никого не волнует.
Поэтому ты реально переживаешь социальную смерть. У тебя никогда не звонит телефон, потому что некому звонить, у тебя нет друзей в соцсетях — вокруг сплошной вакуум. С одной стороны, ты живешь в безопасности — у тебя над головой ничего не летает и не стреляет, а с другой — начинаешь все с полного нуля. Ты ничего не знаешь, ничего не имеешь и постоянно боишься совершить ошибку, за которую выпишут штраф. Ты находишься в постоянном напряжении. Ты должен что-то кому-то доказывать, но не знаешь местных правил, потому что они совершенно другие, и ты в них ничего не понимаешь.
Со временем, конечно, приходишь в себя, оглядываешься вокруг и понемногу начинаешь действовать. Если начинаешь... Потому что в свое время я работала в социальном центре и общалась с эмигрантами со всего бывшего СССР, это была еще та «колбасная эмиграция» 90-х. Практически все их истории одинаковы: кандидаты наук, инженеры приезжали, начинали ухаживать за пожилыми людьми и этим же и заканчивали. Они никуда дальше так и не вырвались в силу возраста, обстоятельств или знания языка. Это на самом деле такое испытание, из которого очень трудно выбраться. Но в какой-то момент ты думаешь: «Нет, со мной так не будет». И начинаешь понемногу выкарабкиваться. Мы выбрались. Это вопрос не столько материальный, сколько того, что ты смог справиться и вернуть, буквально выгрызть обратно, свою прежнюю жизнь. Жить так, как привык, общаться с теми, с кем привык. То есть заново построить свой круг общения и проявить свои навыки так, чтобы тебя признали. Это настоящий путь самурая.
И после этого приходит осознание, что ты теперь можешь выжить где угодно и как угодно. Это классная школа. Ты возвращаешься домой с теми же «магнитами», но уже с совершенно новым опытом и пониманием: ты способна подняться не то что с нуля, а с полного минуса.
Сильная женщина — это не про меня. Потому что сильное может сломаться. Я бы сказала — гибкая.
Как ветка ивы: её можно согнуть, но она потом выпрямится обратно. А иногда ещё и больно ударит в ответ. Когда тебя пригибает жизнь — это не всегда поражение. Иногда это просто разбег перед прыжком.
О войне и привыкании к ненормальному
Одесса для меня в ощущениях абсолютно не изменилась. Я почувствовала себя как потерянный пазл, наконец он вернулся и просто встал на свое место, которое все это время ждало. Люди, с которыми я общалась до войны и с которыми мы сейчас встретились, остались все такими же родными. Для меня Одесса осталась прежней.
Ну, знаете... как будто у женщины прибавилось немного морщин и седины, но она все равно прекрасна. Такая же красивая и немного запущенная — как замученная женщина, которая знает, что она хороша, но не имеет на себя много денег. С теми же красивыми понтами, бесчисленными кафешками, ресторанами и всем остальным. Вокруг много новых лиц, но город все равно принимает всех. Одесса — как бабушка: всех любит, а те, кто любит ее в ответ, остаются и получают все. Это очень комфортное место для жизни.
Единственное, что возникает очень странное, жутковатое ощущение параллельной реальности. Я не жила здесь все эти годы, но когда возвращаешься... Я не боюсь тревог. Я не просыпалась по ночам от страха. Наоборот, здесь я сплю под сирены гораздо лучше, чем в Нью-Йорке. В США у меня была постоянная бессонница, а здесь я сплю как убитая, потому что наконец-то оказалась дома.
Но все равно есть определенный контраст. Есть такая фраза: «Днем Одесса — это Монако, а ночью — Афганистан». Для меня же это скорее похоже на сюжет из книг Стивена Кинга. Приезжаешь в какой-то город, там все очень красиво, классно, замечательные люди... Но все вокруг знают, что ночью приходит черное зло, заползает, кого-то хватает и пожирает. А утром все, кто выжил, просыпаются и радуются, что живы, и начинают праздновать эту жизнь.
При этом уехать из города можно, но никто не уезжает. И ты ловишь себя на мысли, что и сама начинаешь вести себя точно так же. Сначала ты видишь все это со стороны, немного отстраненно, а потом так же никуда не идешь и просто ложишься спать. Включается некий фатализм. Какой-то частью мозга ты понимаешь, что это «не альо», это не норма и так не должно быть, так нельзя жить! Но ты продолжаешь так жить.
Вот эта страшная военная реальность: зло, которое ты не можешь остановить собственными силами. По законам жанра это зло должно исчезнуть, ты должен его уничтожить, но ты не понимаешь, что именно нужно сделать, чтобы оно наконец исчезло.
О саде, тишине и творчестве навсегда
Я легко увлекаюсь разными вещами. Новые хобби меня затягивают, и я могу несколько лет подряд заниматься чем-то одним, например, делать что-то руками, разбираться в чем-то. Я из тех детей, которые вскрывали куклу, чтобы посмотреть, как у нее закрываются глаза и как вшиты волосы. Это такой исследовательский азарт. Люблю посмотреть, как это работает изнутри, что там можно усовершенствовать.
Поэтому постоянно нахожу для себя новые интересные темы, которые меня полностью поглощают на годы — будь то изучение искусства или какое-то другое дело. Вот сейчас я приехала, а здесь у меня сад. И боже, сколько всего нового! Я уже столько всего научилась, например, как правильно кусты стричь. Сейчас не пишу — я просто играю в саду.
Но несмотря на все эти мои волны увлечений, писательство всегда оставалось параллельно всему. Наверное, оно никуда и не исчезнет. Знаете, есть такой вопрос: «Какой была бы твоя идеальная жизнь, если бы у тебя были все деньги мира и ты была полностью обеспечена? Что бы ты тогда делала?»
Я бы сидела в саду и писала книги. Чтобы меня никто не торопил и ничего от меня не ждал. Так что, в конце концов, вся моя жизнь сводится к этому — сидеть в саду и писать
